Интересно, как у меня меняется со временем литературный вкус. Вроде бы, я взрослею, умнею, приобретаю опыт, но вкус всё тот же и то, что мне нравилось в возрасте 13 лет, нравится сейчас. А что не нравилось, и сейчас интереса не вызывает.
Например, я не любил и не полюбил психологическую прозу. Я просто не поверил в погружение внутрь души человеческой и в трагические иррациональные изломы героев Льва Толстого, Федора Достоевского, Ромена Ролана и Генри Джеймса. Когда герои Федора Михайловича, царствие ему небесное, начинали предаваться исступлённому самоанализу, я хохотал над ними до упада – впрочем, возможно, именно такая реакция предполагалась автором, саркастичным любителем черного юмора. Возможно, поэтому я в своё время на ура принял теории психоанализа и бихевиоризма. Концепция психики, как набора стандартных рефлексов, мне оказалась созвучнее симфонических раскатов психологизма. Поэтому злобно-хладнокровный Антон Чехов мне ближе и интересней страстного Великого Льва.
А вот что я любил, так это, по выражению Роб-Грийе, шоизм, то есть, предельно внешнее описание людей, событий, явлений. Конечно, в тринадцать лет я и слова-то такого не знал, и о существовании Алена Роб-Грийе впервые услышал в 18 лет, от Сергея Юткевича, сноба и лакомки, автора замечательной книги «Модели политического кино». Чем более отстранённым, чем более «холодным» было то или иное повествование, тем больше оно мне нравилось. Увы, в советской литературе таких ам-би-ва-лен-т-ных текстов было не очень много. Царила повальная толстоевщина. Приходилось пробавляться переводной литературой. Либо сознательно дистанцироваться от текста, не погружаться, скажем, в «Судьбу барабанщика» или в «Во сне ты горько плакал», а воспринимать предлагаемую историю с той долей отстранения, которая блестяще обрисована в финале «Свободного стиха» Давида Самойлова.
Было очень немного случаев, когда я оказывался сбит с такой позиции. Об одном из этих случаев я рассказывал – при чтении прекрасной повести Станислава Дыгата «Диснейленд» я с огромным удивлением обнаружил что читаю... о себе. Марек Аренс, резонёр и мифоман, это был я. Единственное отличие меня от Аренса заключалось в том, что я не был спортсменом и подвизался в иных областях культуры. В общем, мне это крайне не понравилось, и я за несколько лет истребил в себе Аренса, став другим человеком. Хотя... Не исключено, что это самообман. Ведь и Аренс в финале повести собирался стать другим человеком.
Другими словами, мой эстетический выбор был неизбежен – формалисты и их «Как сделана шинель Гоголя», жёсткий, как лавочка в парке, Владимир Маканин, Станислав Лем с его ледяным спокойствием и, само собой, Дюрренматт, Петер Хандке, Борхес, Ален Роб-Грийе, ибо однотомник антироманов, в котором имелся роман «В лабиринте» стал моим лекарством от головных болей. В общем, всё двигалось в этом направлении, с того момента, как я в двенацать лет ознакомился с порнографическим паноптикумом «Нагих и мертвых» Нормана Мейлера.
Не удивительно, что позже к моему пантеону присоединился Джеймс Баллард. Он не декларировал приверженность шоизму, но реально был предельно «внешним» писателем, «вещистом».
Вот интересно, как развивались бы мои интересы в литературе, если бы я вовремя прочёл "Сон в Красном Тереме"? Я тогда, в 1976 году, взял с полки "Записки у изголовья" Сэй-Сёнагон в переводе Веры Марковой, а "Сон" отодвинул в сторону, потому что книга показалась мне "очень уж толстой".
Постепенно у меня развилось что-то типа двойного зрения. Я читал книги, как обыкновенный читатель, но это было игрой. Я не был «обыкновенным читателем». Это была моя призма, сквозь которую я воспринимал текст, оставаясь как бы сверху и получая удовольствие от наблюдения за приёмами, которыми писатели обрабатывают «обыкновенных читателей».
Возможно, моё гипертрофированное «визуальное» восприятие литературы вообще связано с моими вуайеристскими пристрастиями – с тех пор, как я понял, что теряю зрение и в любой момент могу ослепнуть, я полюбил смотреть. Просто смотреть вокруг себя, всё равно, на что именно. И получилось так, что, когда я читаю книгу, я одновременно прокручиваю в голове фильм по этой книге, воспринимая всё описываемое максимально ярко, зрительно. И потому, когда автор предоставляет мне возможность ясно увидеть происходящее, его текст... э... нравится мне... доставляет дополнительное удовольствие... Не знаю, как точно сформулировать, но, надеюсь, вы меня поняли.
Возможно, что моя неспособность увидеть драматизм в книгах Достоевского как раз связана с этой особенностью моего восприятия: я вижу, что герои делают одно, но говорят совсем другое. У Достоевского зазор между действиями и процессом говорения гротескно смешон, хотя действия драматичны, а речи сами по себе не смешны.
Как бы там ни было, но в литературе я больше всего ценю дистанцию между повествователем и собственно повествованием. Это мой личный выбор.
Подробнее https://alexander-pavl.livejournal.com/252803.ht...
Опыт чтения
2023-07-05 00:11:50