Обсуждали на днях с Игорем Поповым на радио «Теос» два романа, написанных Борисом Стругацким под псевдонимом С. Витицкий.
https://vk.com/wall4034754_13126
Вернее, изначально планировалось сосредоточиться на этих романах, но дальше всё пошло как обычно при разговоре о творчестве братьев – заводишь речь об одном, сбиваешься на другое, вспоминаешь третье. Наследие Стругацких – своего рода метатекст с набором сквозных тем, рассматриваемых с разных сторон; персонажей, идей, сюжетов, переходящих из повести в повесть, меняющихся с годами, что отражало постепенное изменение авторского мировоззрения. И это не считая дополняющих тексты комментариев, как самих Стругацких, так и их учеников, а также статей, исследований, сетевых дискуссий и экранизаций. В каком-то смысле корпус текстов Стругацких действительно похож на Священное Писание по внутренней связности текстов, масштабности поднимаемых тем, сложности, совмещения земного и запредельного, а также по отношению со стороны читателей и поклонников, по их острому желанию изучать и дополнять основной корпус текстов, а также дискутировать по их поводу. И, конечно, так же как Писание, тексты Стругацких дают набор образов, нарративов, мемов, посредством которых выстраивается целостный язык описания мира.
Да и в той среде, которая сложилась вокруг сначала братьев, затем вокруг Бориса Стругацкого, оставшегося в одиночества, есть нечто напоминающее своеобразное «тайное общество», с внутренним кругом посвящённых-учеников, с более широким кругом почитателей и ещё более широким кругом «захожан», простых читателей Стругацких. И удивительно, как мы с Игорем, заводя разговор о творческом наследии Стругацких, воспроизвели модель обсуждения, характерную для среды поклонников, повторяли те же аргументы и контраргументы, обращались к тому же кругу тем. Тут действительно с некоторой оторопью ощущаешь, насколько язык определяет мышление, не в теории, а на практике.
Впрочем, успели мы немного обсудить и сами романы «Поиск предназначения» и «Бессильные мира сего». Первый роман был издан в начале 90-х годов и он, мягко говоря, странный. Похоже, Борис Натанович пытался вложить в него всё то, о чём вынужден был молчать в советские времена, все свои черновики, все потаённые мысли, все обиды и возмущения… а потому то и дело перескакивает с темы на тему, отступает от сюжета ради того, чтобы рассказать: «а вот ещё такое было». Мне это, кстати, чем-то напомнило недавно прочитанные дневники Нагибина, только у того намного больше желчи, даже слишком уж её много, а Борис Натанович, стоит отдать ему должное, всё-таки старается держаться в рамках приличия.
Впрочем, я так понимаю, в эпоху гласности многие авторы советской эпохи получили возможность высказать накопившееся/потаённое, выглядело это чаще неприглядно, хотя и закономерно. Когда человек, который долго копил в себе раздражение, может наконец-то выплеснуть его наружу, тут очень многое становится понятно и о нём самом, и о жизни, которую он вёл, и о людях, что его окружали, и о социальной системе, где он обитал. И, кстати, «Поиск предназначения» стоит почитать хотя бы для лучшего понимания 70-х с их тухлой атмосферой лицемерия. А ещё для того, чтобы понимать, какие мысли и чувства обуревали братьев Стругацких (точнее, одного из них.. впрочем, Аркадий вряд ли думал по-другому, синхронизация между ними была поразительная) при написании ими текстов, предназначенных для официальной публикации. О том, что они не могли написать, а потому вытесняли из своего сознания и, тем не менее, невысказанное продолжало оказывать незаметно, исподволь давление, сминавшее, искажавшее сюжеты, персонажей, диалоги, идеи. Самый известный пример такого рода – то, что «Трудно быть богом» задумывалось как весёлое приключение в стиле «плаща и шпаги», а получилось… то, что получилось, и с остальными произведениями происходило то же самое, во всех так или иначе отражалось подспудное «беспокойство», испытываемое авторами.
То, что описано выше, составляет три части романа, но долг мой сказать, что есть и четвёртая часть, и она представляет собой дикую сюрреалистическую чернуху с перестрелками, погонями и политическими разборками, плавно перетекающими в криминальные. Действие внезапно переносится в ближайшее будущее (то есть в середину 90-х), причём альтернативное. Главный герой ни с того ни с сего оказывается кандидатом в президенты России, вокруг него крутится преданная команда, они всё время суетятся и о чём-то хлопочут, а герой сам не очень-то понимает, зачем ему всё это нужно и чего он хочет, и всё так же пытается понять, почему, с какой целью судьба хранит его от всяких неприятностей. Спойлер: насколько можно понять из финала, он был связан мистическим образом с другом своего детства, герой этого друга лечил от приступов неведомой болезни, а тот спасал героя от ударов судьбы… но это неточно.
Всё это написано преувеличенно бодрым языком, с использованием новомодных словечек, с напускной лихостью, с прозрачными намёками на текущую социальную и политическую ситуацию. Написано вполне умело, да, всё-таки мастерство есть мастерство, и очень в духе времени, именно так было принято писать в те годы, и ряд других фантастов тоже пытались перестроиться на этот дивный новый стиль, и, кстати, кое у кого успешно получалось (например, у Василия Головачёва и Александра Бушкова). Хотя вот такое сочетание двух разных даже не литературных стилей, а скорее двух литературных миров и двух эпох в рамках одного романа, с одним и тем же главным героем, других подобных примеров я не припомню (разве что «Волшебный локон Ампары», продолжение «Лунной радуги» Сергея Павлова, но это всё же отдельный роман).
***
«Бессильные мира сего». Последнее художественное высказывание Бориса Стругацкого о проблеме преобразования общества, об отношениях между Учителем и учениками (именно так – один с большой буквы, другие – с маленькой), о выборе: профессии, мировоззрения, карьеры, поступков, вообще судьбы. История, изложенная в романе, строится вокруг сэнсея, способного выявлять в детях их призвание и помогать им это призвание развивать. Большинство детей, которых приводят к сэнсею, обладают «обычными» призваниями, но иногда, очень редко встречаются дети с необычными, сверхъестественными способностями, и они, взрослея и развиваясь, создают вокруг сэнсея сообщество учеников, связанных с ним и друг с другом. И кажется, вот она команда мечты, те самые икс-мены, которые изменят мир. Только вот проходит время, ученики взрослеют, погрязают в серой прозе жизни, обрастают обязательствами, семьями, скучными работами, обывательскими увлечениями и никакой супергероики не выходит.
Сам же сюжет романа стартует с того, что на одного из учеников начинают давить какой-то злодейский полубизнесмен-полубандит, чтобы заставить того использовать свои способности для мутных политических целей. И бывшая команда узнаёт об этом, вспоминает о том, что они кое-что способны, объединяются и, можно сказать, вырастают над собой… ну или, по крайней мере, им так кажется. Потому что, как оно часто бывает, в жизни всё оказывается не так, как на самом деле, и учеников ещё ждут некоторые неожиданности.
Жалко, что роман этот как-то позабылся. Теоретически, из него даже мог бы получиться неплохой фильм или сериал. Сейчас ведь в моде переосмысление супергероики, придание этой теме большей реалистичности, попытки представить, как бы супергерои проявляли себя в реальном мире, какие бы у них были психологические проблемы, как бы они влияли на общество, и всё такое. «Бессильные мира сего» можно ведь прочесть и как такую мрачноватую версию икс-менов – мудрый учитель наставляет юных мутантов, те радуются контролю над своими силами, но потом взрослеют и вместо суперзлодеев вынуждены бороться с болячками, кризисом среднего возраста, разочарованием в жизни, а отношения между ними мечутся от близкого товарищества до крайнего неприятия. А мудрый учитель со временем раскроется как далеко не столь положительный персонаж, каким он казался вначале, т такой уход от чёрно-белой морали к серо-буро-малиновой, опять же, вполне в духе современных супергероических сериалов.
И ещё одно неизбежно напрашивающееся толкование этого романа – некоторая доля не то что автобиографичности, скорее, своего рода кривое зеркало, в котором отражаются в карикатурном виде и сам Борис Натанович, и его ученики. Если судить по этому тексту, учитель пребывал не в восторге ни от себя, ни от своих последователей, что, пожалуй, справедливо. Ученики смогли создать вокруг Стругацких и их творческого наследия огромное, разветвлённое, сложное движение, но только уже к началу нулевых было очевидно, что не будет наследника, который смог продолжить дело учителей, нет того, кто мог бы стать новым центром этого движения, можно сказать, не получилось создать школу. Тут, правда, стоит заметить, что для таких творческих объединений это достаточно частая ситуация: уходит отец-основатель и объединение тускнеет, увядает, распадается или впадает в ничтожество. Такое бывало и с театрами, и с творческими союзами – с поэтическими и художественными, такое случалось и с литературными тусовками, складывавшимися вокруг журналов или вокруг выдающихся поэтов и писателей. Хотя всё же от школы Стругацких остались литературная премия их имени, движение «Людены» (не знаю, функционирует ли оно до сих пор, но в своё время они провели огромную работу с наследием Стругацких), так что нельзя сказать, что прям вся вода протекла в песок и ничего не осталось, но если сравнить то, что было и то, что стало, становится грустно.
Собственно, и в самом романе сэнсей говорит, что он смог открыть множество разных даров среди тех, кто приходил к нему, но ни у одного из них не было дара учителя… Тут, правда, сразу возникает вопрос: что неужели так-таки и ни у кого? Или, может, сэнсей бессознательно развивал в учениках любой другой дар, кроме учительского? Хотя он говорит, что не в его силах наделить человека даром, он лишь пробуждает тот, что уже есть. Но ведь даров может быть несколько (как-то странно предположить, что есть только вот одно идеально подходящее предназначение, человек всё же не одномерное существо), да, они могут быть выражены в разной степени, и может, если бы сэнсей был внимательнее, он бы смог найти настоящего учителя. Только вот как бы работала эта система с двумя учителями, вот вопрос. И то же самое в реальной жизни: возможно ли было в среде вокруг Стругацких появление другого учителя, а значит и другого центра? Я не сомневаюсь, что сами братья желали такого поворота событий, хотели найти наследника, но мне кажется (хотя я ни в какой круг, ни ближний, ни дальний не входил, и сужу по воспоминаниям, публикациям и сетевым дискуссиям) сама атмосфера, сам стиль этого творческого союза не подразумевал существование ещё одного учителя или даже личности, претендующей на такой статус. Загрызли бы. И костей не оставили.
***
При перечитывании «Бессильных мира сего» отметил для себя несколько вещей, которые позабылись после первого прочтения:
1. Сэнсей говорит, что его талант раскрывать способности учеников работает только с мальчиками, а вот с девочками - увы. Действительно, в окружении Стругацких гендерный перекос очень даже заметен, впрочем, среди советских и российских писателей-фантастов всегда мужчин было намного больше, чем женщин. А если, допустим, глянуть в список авторов сборника «Время учеников» - очень даже впечатляет в этом отношении, и укрепляет ощущение замкнутого гендерно однородного сообщества, наподобие монастырской общины или масонской ложи. Да и в повестях Стругацких с женскими персонажами дела обстоят довольно грустно. Хотя есть женщины, играющие роль в сюжете, и даже порой значительную, но практически все они находятся на вторых-третьих ролях, плохо прописаны и шаблонны. Кажется, единственная более-менее запоминающаяся героиня – Майя Глумова, да и о той мы знаем только то, что главный герой её лупил, часто и с удовольствием, но зато её крик не только становится одним из самых мощных образов «Жука в муравейнике», он же оказывается своего рода воплем баньши для финала мира Полдня, да и в каком-то смысле для всего творческого наследия Стругацких.
2. Сэнсей, насколько можно понять из несколько путанного рассказа одного из персонажей, был вовлечён в загадочные эксперименты над людьми, проводимые советскими спецслужбами, причём ещё в сталинские времена. И свой талант он обрёл именно там, то ли в результате целенаправленного воздействия, то ли в качестве побочного эффекта. Но важно то, что его способность искусственная, сконструированная, сэнсей – проявление научного, рационального, подхода по механическому преобразованию природы, тому процессу, который по канонам жанра неизбежно бросает вызов Творцу и создаёт монстров. И сколько бы он ни утверждал, сколько бы ни считал, что всего лишь помогает своим ученикам развивать то, что в них заложено природой, он творит таких же как он сам – невероятно могучих и одновременно ущербных существ. Он передаёт ученикам дух богоборчества, насилия над естеством, прививает им вечную травму.
Кажется, и сам Борис Натанович ощущал, что в их с братом работе с молодыми писателями, в их знаменитых семинарах, в общении, в пестовании и опеке талантов было нечто искусственное, некое желание изменить учеников, вырастив их по своему плану, по своему образу и подобию, с желанием не просто создать и развить ещё одно литературное сообщество, а перестроить сначала пространство культуры, а затем и всё общество, чтобы прийти к тому раю на Земле, который виделся им когда-то в дни молодости, в блаженные 60-е… И не зря ведь сэнсей оказывается продуктом именно сталинской эпохи, Стругацкие хотя и противостояли многим аспектам советской реальности, продолжали нести её в себе и передавать ученикам. Да и сама идея преобразования мира (а ведь Полдень это именно что общемировая система) идёт оттуда же, из советских времён, и, по всей видимости, в какой-то мере наследует мессианство славянофилов конца 19 века. И очень хочется задать вопрос «почему именно вы решили, что знаете, как должно быть устроено идеальное общество?» и самим братьями, и ученикам. Впрочем, сами Стругацкие о таких вещах задумывались, и даже попытались подступиться к этому вопросу и в «Отягощённых злом», и в «Граде обреченном», но ответа так и не нашли.
3. В тексте всплывает и тот самый экспериментатор, тот советский Франкенштейн, что когда-то создал сэнсея и других, подобных ему чудотворцев, и, опять же, насколько можно судить по намёкам, он приходится сэнсею родным отцом. И при всём напряжении между ними, при всей дурной памяти о тех экспериментах, сэнсей продолжает общаться со своим создателем, и они оба думают над одним и тем же – над преобразованием человека и человечества, хотя их методы весьма различны. И тут снова возникает тема, поднятая ещё в «Отягощённых злом», где тоже действовали два наставника с разными педагогическими подходами, и они тоже оказывались отцом и сыном, и тоже конфликтовали, спорили, но в то же время пытались договориться и прийти к единому решению.
Кажется, Борис Натанович и в последнем своём романе всё так же продолжал зацепившую его тему соперничества между изобретателем и его творением, символически отсылающей к христианской идеи Отца и Сына (хотя и в очень сильно искажённом виде): отец создаёт сына, использует его для своих целей, обрекает на мучения, сын преображается, сам обретает возможности, равные отцу, и они вступают в противоборство за судьбу человечества. Отец представляет собой закон, рациональность, строгость, консерватизм, традиционность. Сын представляет милосердие, творчество, свободу, развитие.
Впрочем, в «Отягощённых» Демиург выбирает для будущего человечества, для мира Полдня, модель отца, а не сына и в этом тоже, как мне кажется, есть некая потаённая боль для Стругацких, в том, что в их идеальном будущем слишком много закона и слишком мало любви. И что немаловажно, в конечном итоге в «Отягощённых» побеждает именно идея учителя-отца, работающего в интернате, в формализованной организованной структуре, с одарёнными детьми и лепящего учеников по своим представлениям о должном, а не учителя-сына, приглашающего свободно приходить к себе и уходить от себя, в свободно-расслабленной атмосфере.
Так же и в «Бессильных мира сего» сэнсей хотя и признаёт свои промахи, хотя иногда испытывает сомнения, но продолжает свою деятельность и всё так же пытается сделать из учеников нечто большее, чем они являются, хочет заставить их превзойти самих себя, причём не брезгует и сомнительными с этической точки зрения методами. И в финале (открытом, разумеется, по традиции Стругацких) он вновь обретает веру в себя и свои силы, его гордыня оказывается сильнее, чем все провалы, дурные предзнаменования, даже сильнее чем личная трагедия. Сэнсей остаётся воплощением духа интеллигентов шестидесятых годов, того, что принято называть «прометеевским человеком». Он постоянно и неуклонно идёт к своей цели, верит в возможность создания идеально организованного общества и готов пожертвовать чем угодно и кем угодно ради этой возможности.
Подробнее https://olnigami.livejournal.com/370370.html?...
Передача о Стругацких
2023-07-26 00:56:39