В программке-буклету к «Лесу» в пику к дифирамбам к 200-летнему юбилею-преклонению перед русским Шекспиром собраны многочисленные негативные отзывы о его пьесах: исписался, десять лет безостановочного падения и сползания под гору, абсолютная пустота содержания. “Когда-то талантливый драматург обратился в писателя, отрыгающего жвачку. Отрыгнет г. Островский свою комедию «Воспитанница», прижует к ней трагика Несчастливцева и комика Счастливцева – и получится «Лес»”. «Все, без исключения, комедии г. Островского несколько вялы и более или менее страдают водянкой» О, тут и остановимся!
Перегудов – стихийный режиссер. Заклинатель стихий. Природные катаклизмы, явления и негодования природы – его конек. Дождь ли, град ли, землетрясение или извержение вулкана – всё он берет в свои спектакли, всё выводит на сцену и делает главными действующими лицами. Отталкиваясь от названия имения Гурмыжской «Пеньки» режиссер «вырубает» весь лес. Но он не идет по дороге Виктора Крамера во МХАТе им. Горького и не устанавливает на сцене лесопилку и не заваливает сцену горой опилок. Весь строевой лес он сбрасывает не то в пруд, не то в озерцо. В этом раскинувшимся во всю необъятную ширь сцены Маяковки бассейне и будет проходить – проплывать и бултыхаться – весь спектакль.
Надо сказать, что первые полчаса действия – безусловное наслаждение сотворенной красотой (сценография и костюмы/свет/видео – Владимир Арефьев/Андрей Абрамов/Виктор Васильев; отдельная благодарность за работу с силуэтами – контрастным контровым светом). Здесь природа «природнее» и красивее самой себя в реальном пейзаже. Левитан (омуты и заводи), Шишкин (срубы и бревна) яи Перов (рыбаки) явно окунули свои кисти в мастерской Перегудова на Большой Никитской. Там даже и играть не надо – можно просто любоваться. День можно играть «Лес», а день «Чайку» Чехова в стиле Сергея Соловьева, который в 1994 году залил всю авансцену новой губенковской Таганки водой, чтобы изобразить озеро для треплевского спектакля.
Потом, когда «Из-за ОСТРОВа (ОСТРОВского!) на стрежень, на простор речной волны, выплывают расписные острогрудые челны. На переднем Стенька Разин (Несчастливцев – Вячеслав Ковалев) с молодым сидит слугой (Счастливцев – Сергей Удовик) – встречу новую справляет, сам веселый и хмельной» (см. фильм «Понизовая вольница», реж. Ромашков, 1908), становится немного тревожно. Но постановщик пока с «водянкой» справляется: на своих бревнах герои и рыбку ловят и готовят ее в котелке («Верные друзья», Калатозов, 1954).
Следующий час режиссер всё менее и менее успешно пытается перевести на язык карпов (Карп – Сергей Рубеко) сухопутные осины драматурга: будет и хранение напитков в авоськах в воде («Особенности национальной рыбалки», Рогожкин, 1999), и передача записок во спасение любви в бутылках, пущенных по воли волн («Дети капитана Гранта», Вайншток, 1936), и выгуливание уточки (докфильм «Домик для уточки», режиссер – режиссер, 2016). Ну а дальше, когда уже сплав по речкам («Географ глобус пропил», Велединский, 2013) решительно надоедает, герои вступают в воду и… о чудо! – идут по воде аки по суху («Бриллиантовая рука», Гайдай, 1969). Верою и талантом переходят – и это правда! – но как же им тяжело – до отвращения – бродить по воде.
К сожалению, дальше, а играть еще полспектакля, фантазия режиссера исчерпывается, и потом уже никаких приспособлений к хождению по щиколотку в воде уже не возникает. Да, театр – это условность, но… И вот финал: с антикварной мебелью, креслами и стульями из гарнитура Гамбса на изящных ножках («12 стульев», Захаров, 1976), кружевными скатертями и фарфором на столах, платьями в залитый пол и… Впрочем, зачем я вам рассказываю? Фильм «Титаник» (Кэмерон, 1997) смотрели? Вспомните сцены в салонах и залах первого класса за полчаса до погружения в пучину… Б-р-р-рр…
Однако это всё антураж, гарнир, шутки-прибаутки. Давайте о главном. В спектакле, как и пьесе, три основные сюжетные линии: Гурмыжская-Буланов (Анна Ардова – Ярослав Леонов); Несчастливцев-Счастливцев; Аксюша-Петр Восмибратов (Кира Насонова – Илья Никулин). С многочисленными пересечениями, ответвлениями и добавлениями. И эта – последняя – линия – просто чудо! Плеск волны. Сидишь себе тихо на бережку. По воде протянулся от берега к горизонту и заиграл золотыми блестками и струйками длинный дрожащий столб. Луна поднялась еще выше и побледнела; диск ее сделался правильным и блестящим, как отполированный серебряный щит. И вдруг – они! Бегут себе по колено в воде, фыркают как лошади на водопое, и деньги ищут. Достаешь последние 50 рублей, но они, не замечая, мимо пробегают… В этом дуэте столько молодости, наивности, горячечной тревоги, столько раз там будет меняться настроение, переходя от надежды к отчаянию, там так сильно со сцены «прёт» их любовь, там идет такой эмоциональный перегрев, там так все искрит, что хочется… Петь хочется! (И в спектакле еще запоют – правда, не они.) Вот пытался с помощью Куприна передать впечатление. Бледно, бледно получилось… (А у Островского и не могло получиться не восторженно. В 1869 году, когда как раз и задумывался «Лес», он обвенчался с актрисой Малого театра Марией Васильевной Бахметьевой, которая родила ему четырёх сыновей и двух дочерей. Медовый месяц!)
А как гениально режиссерски сделано и объяснено, почему вроде бы уже согласившаяся уйти с актерами девица вдруг остается со своим суженым. Только что взбешенный «уплывающей» невестой Петр рухнул в воду, рядом Аксюша. «Несчастливцев. А что ж в актрисы-то, дитя мое? С твоим-то чувством... Аксюша. Братец... чувство... оно мне дома нужно». И так нежно смотрит на Петра, чуть ли не ногу ставит на его распростертую «тушу»: «охотница» остается с добычей – к полному удовольствию самого подстреленного любовью «вальдшнепа»…
В двух оставшихся – и главных – сюжетных линиях в центре композиции (не главным персонажем, а тем перекрестком, на котором все сталкиваются) оказывается Раиса Павловна Гурмыжская в мастерском и глубоком исполнении Анны Ардовой. Т.е. она всегда на перепутье, она оселок (средство испытания и выявления важных качеств у тех, кто с ней встречается) и… порожек, о которой и спотыкаются и разбивают лоб её недоброжелатели. Перегудов сознательно увеличивает масштаб героини, укрупняет ее. Она далеко не только стареющая, лицемерная, насквозь фальшивая, недолюбленная дура, как ее обычно играют. Ардова фантастически тонко и красиво показывает проснувшуюся страсть: «По морям, играя, носится//с миноносцем миноносица.//Льнет, как будто к меду осочка,//к миноносцу миноносочка» (Маяковский. «Военно-морская любовь»). Она царствует, но не правит – хотя попытки «порулить» всё время предпринимает, правда, в большинстве своем неудачные.
Что, собственно, она нашла в Буланове? Недоучившийся гимназист, нахлебник, пустой и наглый до хамства, распускающий руки (и не только), считающий, видимо, что его внешние данные – стать, физические кондиции – дают на это право. Вот! Отгадка, которую предлагает режиссер: Гурмыжская очарована его спортивно-гимнастическими талантами. Но все эти упражнения на турниках вызывают у меня в памяти «Олимпию» Лени Рифеншталь (1938). От сцены к сцене крепнет этот образ молодчика и чернорубашечника. «Гурмыжская. Он рожден повелевать, а его заставляли чему-то учиться в гимназии». И чем дальше, тем больше она любуется этим маленьким рейхсфюрером. А потом, когда из прихлебателей и прожигателей жизни Буланов утверждается в новом статусе, когда у него прорезаются командирские нотки, эту Wurst (колбаса - нем.) уже не провернуть назад: «Мне бы только установиться прочнее, посмотри, как я буду себя вести – я приберу в руки весь уезд». «Господа, в самом скором времени само дело будет говорить за меня; вы увидите наше имение в цветущем положении. (Бодаев. Всё врет, всё промотает.) Господа, хотя я и молод, но я очень близко к сердцу принимаю не только свои, но и общественные дела и желал бы служить обществу. Поверьте, что вы найдете во мне самого горячего защитника наших интересов и привилегий». И в какой-то момент, когда любовное ослепление немного спадает, Гурмыжская, похоже, первая понимает, какого страшного джина она выпустила из бутылки. И денег Аксюше она не дает не потому, что их нет, а потому, что она уже начинает бояться своего «мальчика». Единственное, на что ее хватает – на безжалостное изгнание своей воспитанницы из имения. Гурмыжская с ужасом понимает, что если не удалить Аксюшу, Буланов обязательно превратит ее в условную молодую гимнастку-любовницу… Может быть, я чего-то и нафантазировал, но дорожка от цирковых номеров на перекладинах, от желания повелевать и прибрать к рукам весь уезд (ой, ли! – может, брать выше!?) по-моему, вполне указывает на дальнейший путь по татами политических единоборств нашего «малоумного» героя (Гурмыжская. Ну, как тебе, Иван Петрович, нравится мой жених?//Восмибратов. Ничего-с, жених во вкусе-с. Ежели насчет малоумия, так это от малодушества, со временем проходит-с.)
И всё же главный герой – Несчастливцев. Есть Он – есть «Лес», нет – сразу же получается «Дело было в Пенькове» (реж. Ростоцкий, 1957). Каким же его сделали в Маяковке? Тут сразу же очевиден «конфликт интересов», некий заметный дискомфорт. Гурмыжская забирает себе и выстраивает под себя все выигрышные мизансцены, все появления. Эффектные ходы, выходы – у Ардовой. Постоянно идет картинная самопрезентация Гурмыжской. Причем полпьесы, и, соответственно, полспектакля она отдает, кормит своей материнской любовью, как молоком, окружающих – Буланова, Аксюшу, ключницу Улиту (Дарья Повереннова) даже Восмибратова-старшего (Виталий Ленский), а потом центростремительность сменяется центробежностью, Раиса Павловна включает реверс и забирает/отбирает всю любовь к себе/на себя – у Буланова и Аксюши. Гурмыжская (раз у нас всё на воде) – такой могучий колесный пароход. Раздает она свою любовь, играя в благотворительность, с красивых и изящных верхних палуб – прогулочной, шлюпочной, капитанской, а забирает – на нижних: основной и трюмовой. И тут жалкий утлый челн, чёлн, член Несчастливцева выплывает из тьмы. Ну куда ему против «Ласточки»! («Жестокий романс», Рязанов, 1983). И вот эта сдвинутость пластов внимания на в общем-то второстепенную, но яркую Гурмыжскую-Ардову, невозможность пробиться на первый план, где кувыркаются наша погорелая помещица с гимназистом, отодвигает Несчастливцева-Ковалева куда-то вбок и на периферию. А ведь он главный! Трагик! Орало! (правда Счастливцев замечает, что «нынче оралы-то не в моде»), Ераст Громилов! Гамлет! Карл Моор! И это не считая Стеньки Разина и Пугачева. У Островского, как известно, нет ни одной трагедии (ну, можно «Грозу» засчитать), но именно в «Лесе» он впервые хочет противопоставить «темному царству» в лице разоряющихся помещиков, прижимистых купчишек и прочих разночинцев-недоучек – художников, жрецов искусства, людей высокого и трагического мироощущения, чести и совести. И, что очень важно подчеркнуть, людей с обостренным чувством личного достоинства.
Тут нужны некоторые подробности. Прототипами Несчастливцева-Счастливцева были, как известно, друг Островского трагик Николай Хрисанфович Рыбаков (он прямо упомянут в пьесе) и комик Александр Казаков. «Помещик Мосолов держал у себя в тамбовском имении театр, и Сашка Казаков, один из лучших актеров его крепостной труппы, крепко провинился перед барином тем, что сошелся с барской любовницей, крепостной актрисой. Барин выпорол его и пообещал запороть до смерти, если он еще позволит себе ухаживать. Грех случился. Барину донесли. Актрису он сослал в скотницы, а Казакова приказал отвести на конюшню пороть. Он вырвался, убежал, попал в труппу Григорьева, а потом уж Рыбаков оттуда увез его в Москву, выкупил на волю и много лет возил с собой». (Гиляровский, из воспоминаний) Крепостное право еще живо в памяти! Актеришки – перхоть вы подноготная, срань господня, место ваше – на конюшнях и в хлевах. (Отсюда очень нелепо выглядит, что Буланов в спектакле берет у Несчастливцева автограф – тут типичная ситуация с крестиком и трусами.) Потому Несчастливцев и переодевается перед тем, как зайти в усадьбу к тетушке – лицедейство унизительно для дворянина, а Счастливцев упрямится – не хочет быть слугой. Но ему некуда деваться – у него уже 13 лет нет паспорта. А что это значит? Да он беглый крепостной! И вот таких «людей третьего сорта», которых хоронят за церковной оградой, Островский противопоставляет «благородным» дворянам, как бы самым приличным людям тогдашнего общества. Островский и дальше будет тянуть эту актерско-театральную линию превосходства голодных, дранных, неприкаянных, но честных артистов (что, конечно, в прошлом – о какой чести членов СТД может идти речь, когда невинные Беркович и Петрийчук за решеткой?) зажравшимся, циничным и продажным представителям высших классов (пьесы «Таланты и поклонники» и «Без вины виноватые»).
Но как честный реалист, Островский прекрасно понимает, внимательно оглядев актерский пейзаж того времени, что сделать из двух пьянчужек моральных авторитетов будет неправильно (Счастливцев: Мы с ним равные, оба актеры и оба пьяницы). И он поднимает значение, масштаб и вес своих героев с помощью гиперболы. Открою одну тайну: никто никогда из Керчи в Вологду (или наоборот) не ходил (в том виде, как это описано в «Лесе»: без денег, еды, без возможности воспользоваться хоть каким-нибудь транспортом, практически без одежды и обуви). Расстояние от Вологды до Керчи по дорогам 2011 км! Тот же Рыбаков ходил, например, из Владимира в Москву (184 км), а из Москвы в Воронеж (520 км). Такими и были тогда максимальные пешие актерские переходы. Но были и другие «пешеходы», на которых Островский и пытается нам намекнуть: уголовные преступники. Кандальники, отправляющиеся в Сибирь по этапу, могли пройти и три, и четыре тысячи километров. Так что Несчастливцев и Счастливцев не только трагик с комиком, но и «братья-разбойники». Не случайно в конце пьесы возникают «Разбойники» Шиллера. Именно в лесах Карл Моор карает богатых, которые обкрадывают простолюдинов: «Моё ремесло – возмездие, месть – мой промысел». Надо оценить эту смелую мысль драматурга: только разбойники в этом мире стяжательства, поклонения золотому тельцу («…деньги. Злато, злато! Сколько через тебя зла-то!» Несчастливцев) и пошлости – при всем их бунтарстве, бродяжничестве, кутежам и загулам – являются благородными и чистыми людьми. Надо же, ничего не изменилось на родине…
Заряженный этим глубоким пониманием героев драмы Егор Перегудов предлагает удивительный и очень сильный финал первого действия. Несчастливцев, единственный из всей окружающей Гурмыжскую камарильи, бросается к Восмибратову, чтобы вернуть помещице недополученную ей тысячу рублей. Возвращает её, но все равно чувствует на себе косые взгляды, насмешки и презрение тех «хозяев жизни», кого он назовет «совами и филинами». «Что им мешать! Пусть их живут, как им хочется! Тут все в порядке, братец, как в лесу быть следует». Да, он давно понял, что «несчастлив тот, кто угождать и подличать не умеет». И он прекрасно понимает свою собственную трагедию: «Пропала жизнь! Я талантлив, умен, смел… Если бы я жил нормально, то из меня мог бы выйти Шопенгауэр, Достоевский…» (Чехов «Дядя Ваня»). А если без Чехова, то можно вспомнить слова Досужева из «Тяжелых дней» (1863). Когда он говорит, что живет в пучине, его спрашивают: «Где же эта пучина? – Везде: стоит только опуститься. Она к северу граничит с северным океаном, к востоку с восточным и так далее. Я переехал на самое дно. Милости просим». И борясь с этой затягивающей пучиной Несчастливцев… начинает петь! О, это действительно трагическая ария человека, который не в состоянии побороть душащую и заглатывающую удавом трясину… Как поет Ковалев! Как прекрасен его рыдающий голос! А нахлебники, прихлебатели и приживалки начинают его забрасывать помидорами. Это общество никогда не впустит в себя благородную душу. Занавес…
Сразу скажу: ничего подобного по силе в финале всего спектакля и близко нет. Придуманный выстрел мальчика (ха-ха!) Тереньки в Несчастливцева – плохой ход. Правда, еще хуже также отсутствующий у Островского «сюрприз» Буланова – нечто вроде прозрачной душевой кабины, где Гурмыжская с гимназистом изображают секс. Практически все придуманное за Островского неудачно: не нужны такие гигантские качели (прямо царь-качели с царем-бревном в компанию к царь-пушке и царю-колоколу). Не надо Несчастливцеву забирать/приносить коробку с деньгами Гурмыжской, не надо Счастливцеву воровато «отстегивать» 100 рублей от тысячи. Не нужны яблоки Женовача. Видимо, я еще что-то пропустил, но не суть важно…
Думаю, говорить об удаче или неудаче «Леса» не стоит. Спектакль рабочий, сил вложено много. А вот масштаб потенциала худрука Маяковки, похоже, только начинает раскрываться.
P.S. Насмотревшись на сотни огромных пенопластовых – или из чего они там – бревен, я после спектакля бросился на Тверской бульвар, чтобы проверить не срубили ли под горячую руку под декорацию мой любимый 200-летний дуб черешчатый (Тверской бульвар, у дома 14а, 1814). Подбежал, обнял… Живой! Завещаю всем зрителям – после «Леса» обязательно проверять стоит ли этот дуб. На всякий случай! Художники – они такие! («Коммунист», Райзман, 1957).
Фото Ольга Швецова, Сергей Петров и с сайта театра
Подробнее https://ste-pan.livejournal.com/389361.html?m...
АЛЕКСАНДР ОСТРОВСКИЙ. ЛЕС. ТЕАТР МАЯКОВСКОГО. РЕЖИССЕР ЕГОР ПЕРЕГУДОВ
2023-12-02 13:58:30