Сизо-голубой Париж в "Самурае" Мельвиля наполнен тенями, и его герой передвигается по городу как во сне. Он сновидчески выстраивает собственный путь и одновременно подчинён неотвратимости своей траектории. Стремится к смерти, как Орфей в фильме Кокто, и самоубийственно возвращается на место преступления. Его можно было бы назвать заложником ритуала, если б только сам ритуал как таковой не являлся его сознательно выбранным кодексом поведения, оболочкой, в которую заключена индивидуальная воля.
Жесты Джефа Костелло отточены и отработаны до предела, чего стоит только его легендарная манера поправлять шляпу; но это не механистически воспроизводимая форма, а эмблема самой сути характера. Движение образа здесь направлено извне вовнутрь, а не наоборот; внешнее самоценно и репрезентирует внутреннее, но ровно настолько, насколько необходимо, чтобы показать линию судьбы героя. Все прочие душевные смуты и колебания — в не видимой никому глубине, там же они и потонут. Он почти ничего не говорит, потому что ему нет нужды объяснять себя — всё, что нам нужно знать, уже явлено в его поступках.
Мельвиль преклонялся перед формой и порядком и в "Самурае" достиг стилистически совершенного воплощения своих принципов.
Когда под занавес разбегаются посетители джаз-клуба, а над мёртвым Костелло склоняются полицейские, музыкант ударяет палочками по барабану и обрамляет этой будто случайно поставленной точкой историю, финал которой был известен с первых же кадров.
В последней сцене Делон мог умереть с улыбкой на лице, но Мельвиль отказался от такого варианта концовки: слишком демонстративный, аффективный жест с оглядкой на зрителя, тогда как герой не актёрствует ни в чьём спектакле — он остаётся автором.
Подробнее https://leventsouffle.livejournal.com/1275.html...