В романтические 19 лет мне подарили превосходно изданную книжку — аккуратный томик малой серии «КС» («Классики и современники»), посвящённый Николаю Заболоцкому, прославленному советскому поэту. Автору дурацкого стихотворения про душу (это почти всё, что я знал тогда о нём и из него). Книгу открывала небольшая и очень толковая статья, написанная сыном поэта. Из неё следовало, что незадолго до своего ухода в лучший мир лирик (тёзка Некрасова) собственноручно подготовил сборник своих лучших произведений. Он их отобрал, отредактировал, датировал, разбил на разделы — всё для будущих читателей! Всё другое, вышедшее из-под моего пера, предупредил Николай Алексеевич, я прошу считать вещами незрелыми и малозначащими, проходными. Заболоцкий, между прочим, прошёл довольно долгий путь в искусстве, и те произведения, которые имели несколько редакций, по идее даны автором в окончательном, лучшем виде. И вот, торжественно заключал свой спич сын, вы держите в руках этот благодатный сборник, своего рода авторское завещание!
Здорово, правда? Мне чрезвычайно понравилась эта сентенция. Все бы так! Прощаясь, оставляли свой собственный кодекс greatest hits. Мол, ни убавить, ни прибавить. Высоцкий, вон, умер скоропостижно, как и жил, а так и не удосужился составить собственный сборник избранного. Роберту Рождественскому, лауреату государственных наград, пришлось начинать за него «Нерв» с чистого листа... Но я отвлёкся.
Именно даритель книжки Заболоцкого указал мне на этот сыновний пассаж в предисловии, дабы подчеркнуть ценность подарка. И я оценил. А в первую очередь он, Витя Поникаров, исходил из того, что я интересуюсь творчеством участников ОБЭРИУ. (Мы все тогда интересовались-увлекались деятельностью этого литобъединения, речь о «перестроечной» молодёжи конца 80-х. К слову, я учился в ЛИКИ, был на тот момент второкурсником. И жил в том самом Ленинграде, столице «обэриутов».)
Шесть лет спустя, находясь в командировке в Ораниенбауме, я увидал в местном книжном магазине толстенный том со знакомым «бухгалтерским» отёчным портретом «анфас» на чёрной обложке. Взял книгу в руки — и ахнул! Она хоть и именовалась сектантски «книга для учителя», но представляла из себя полнейшее собрание всего-всего Заболоцкого, биографических сведений о нём, важнейших событий в жизни поэта и вокруг неё, комментариев современников и ценнейших сопутствующих материалов, вроде публикаций в тогдашней прессе. Тысячестраничный фолиант был прекрасно и разнообразно иллюстрирован, в том числе уникальными материалами. Всё это было сделано с такой любовью и тщанием, всё это стоило таких титанических трудов в разваливающейся стране и гибнущей культуре, что я сразу догадался, кто обозначен под скромным титром «составитель». Так и есть: Никита Заболоцкий. Сын. Тот самый, единственный.
Друзья мои, такая книга в память об отце — это настоящий сыновний подвиг! Тем более, что отношения Николая Алексеевича и его супруги Екатерины Васильевны, матери его детей, дождавшейся мужа из концлагеря — были совсем не безоблачными! Это выяснилось из скупых деталей, приведённых в книге. Да это и не книга вовсе, а что-то несравненно большее — энциклопедический справочник, ей-ей! Универсальный определитель жизни и творчества! Далеко не каждый выдающийся литератор удостаивался у нас такой чести. Меня пробил холодный пот, когда я увидал такое счастье в свободном доступе. Сделали, выпустили, смогли!!. Читайте, потомки! Один из них тотчас погрузился в чтение, прямо в электричке. Время в пути до Балтийского вокзала — примерно час. Один час на свидание с Евтерпой! И вся последующая жизнь, конечно.
Книга логично была разбита на хронологические главы, охватывающие тот или иной период жизни прекрасного поэта. Главы были идентичны по структуре, но не по содержащемуся нектару: кусочек жизнеописания, свидетельства очевидцев и современников, созданные в это время произведения, включая важные варианты, письма и статьи, а также сочинения, впоследствии отброшенные автором и не включённые в итоговый сводный том, упоминавшийся выше.
В этой книжище меня ждали потрясающие открытия! И просто — милые сердцу подробности. И исторические сведения, заставившие меня плакать и скорбеть. Например, такой факт: когда чекисты, придя арестовывать поэта, молодого отца, провели обыск и уже собрались уводить его, крохотная дочка протянула к нему ручку и впервые в жизни пролепетала: «Папа!..» А утром к убитой горем жене и матери пришёл писатель Зощенко и передал ей от себя и своей семьи значительную сумму денег. И это при том, что литераторы, будучи едва знакомы, только здоровались при встрече, большой дружбы не водили. И большинство соседей и знакомых предпочли в то злосчастное утро обойти неблагополучную квартиру стороной (плохие новости распространяются быстро!). И обходить впредь. А сатирик Зощенко был всего лишь — сосед по дому. Но не побоялся помочь женщине, которую, вполне возможно, тоже ждал арест.
И вот в этой-то суперкниге я обнаружил два никогда не виданных мною стихотворения — «Обед» и «Руки». Почему не видел? Правильно, потому что автор не включил их в своё итоговое собрание сочинений, вдумайтесь: счёл их недостойными дальнейшей жизни! Подверг аборту. Я задохнулся от нахлынувших чувств. Я переписал себе эти два шедевра на отдельные листочки и читал знакомым всегда, — всегда! — едва речь заходила о моём любимом поэте.
Думаю, стихотворение про овощи вы найдёте самостоятельно, — улыбаясь себе под нос, обострю вашу тягу к прекрасному. Шедевр про руки и ненужного поэта вы уже прочли. Вот каким неприятным открытием мне осталось поделиться с вами.
Как нас учили, не создай себе кумира. Действительно, не создай (вон каким уродливым крокодилом оказался кумир моей юности Борис Гребенщиков; даже жалко его, мазепу). С момента моего глубокого знакомства с Николаем Заболоцким (см. начало эссе) прошло уже 35 лет, почти вся моя сознательная жизнь. Я очень любил и люблю его — и как поэта, и как человека. Думаю, я имею право сказать неприятную истину, которую уже глупо отрицать. Особенно на фоне выброшенных в мусор гениальных стихов, при огромной массе сохранённых полуталантливых (среди псевдо-классических). Как и следовало ожидать, поэт оказался недалёким человеком. Он плохо понимал токи, идущие сквозь него. Он писал жизнь так, как чувствовал её — и создавая «Свадьбу», и «Лодейникова», и, прости Господи, «Душа обязана трудиться». Его не упрекнёшь в нечестности, его, всего лишь, упрекнёшь в отсутствии вкуса, точнее, его неразвитости. Он остался провинциальным мужиком — да, бухгалтером, не крестьянином, но даже не сельским учителем. Он как личность не дотягивал до своего таланта, не соответствовал ему, и вот это интуитивно ощущаемое читателем неподобание и рождает в душе смутный протест, мысленно отодвигая его книжку от сочинений гораздо более гармоничных современников, Хармса и Пастернака. Возможно, это несоответствие отпугнуло — навсегда — от него собратьев по перу, позволив сказать Юрию Нагибину следующее: «Были средних талантов поэты, создавшие, тем не менее, собственные литературные школы. Пример тому — Валерий Брюсов. И были гениально одарённые поэты, никакой школы не оставившие. Как Николай Заболоцкий».
Жалко растерзанного, потрёпанного жизнью Николая Алексеевича? Очень! Какой следует сделать общий вывод из его биографии? Никакого! Снять шляпу: тяжёлая судьба выдалась. Какой урок из приведённых «Рук»? Поэт сам иногда не понимает, что создаёт шедевр, не осознаёт ценность сказанного им, не отличает удачу от неудачи, вершину от провала. Перечтите эти дивные, полупрозрачные, предутренние стихи ещё раз:
Она растрескалась, летит, изнемогая,
И всё-таки ещё твердит:
Простая,
Совсем простая — наша жизнь!
Подробнее https://ext-6761849.livejournal.com/392.html?...