Автор: Progreccor
ГорСКАЗ. Десять шестьдесят шесть
В дни, когда старые беспокойные башни-многоэтажки не распускают своих призрачных крыльев, лестничные клеточники не пугают невольных соседей и случайных гостей и ни одному курьеру, ненароком поймавшему кочующий лифт, не довелось нажать на кнопку экстренной связи, оперативники службы контроля сущностей ГорСКАЗа мирно гнездятся в своих кабинетах в ожидании вызова.
Ах, что это за кабинеты! Любо-дорого посмотреть. По природе своей маленькие и душные, с лакированными столами, сделанными еще в прошлом веке, и с портретом господина Д. Лапласа, начальника этой самой службы, прямо напротив купленного в ближайшем киоске календаря с котиками; все горизонтальные (и даже порой вертикальные) пространства этих кабинетов рано или поздно покрываются всякой всячиной: проклятыми музыкальными шкатулками, карандашницами с рогами единорогов, подобранными в лесу весной, когда животные сбрасывают их, будто молочные зубы, изысканными гобеленами, свитыми ложноцветными пауками, фонарями для ловли фей, переплетением лавандовых снопов, по легенде притягивающих духов сна, и еще многим, многим...
Впрочем, не будем отвлекаться, а лучше заглянем в одну из комнат вроде этой. Судя по тяжелой, слегка облезшей табличке на двери, работает там некто Радомир, а если верить приклеенному ниже листочку, явно вырванному из середины школьной тетради и разрисованному цветами, помогает ему кто-то по имени Майя.
Скорее всего, мы с вами не ошибемся, если, открыв дверь, предположим, что Радомиром зовут вон того унылого мужчину средних лет, что склонился над радиоприемником, работающим на полицейской частоте. Лицо у него мрачное и бледное, в мешках под глазами вполне можно было бы спрятать парочку лужевых волков... Да уж, наверняка его родители рассчитывали на что-то другое, давая ему это имя.
В противовес ему в углу, неподалеку от напольных часов, вдоль которых свешиваются плетеные обереги в форме безглазых дам с длинными косами, сидит взъерошенная улыбающаяся девушка в круглых очках — вероятно, Майя собственной персоной. Волосы у этой юной госпожи всклокочены, луны на серьгах покачиваются в такт каждому неровному, импульсивному движению — только что она расчертила прямо на обшарпанном, видавшем виды паркете волшебный круг и с нетерпением ожидала, когда заводной брандашмыг допрыгает до него.
Воздух наполнял белый шум, голоса полицейских и медленно проплывающие в золотом вечернем свете пылинки. Господин Достоевский, если бы судьба позволила ему оказаться в кабинете вроде этого, предположил бы, что такое освещение не пойдет этим двоим на пользу. Но, к счастью для всех участников процесса, никаких преступлений, достойных их внимания, пока что не произошло.
— Код десять шестьдесят шесть. Улица Белоказарменная, владение один. Повторяю — код десять шестьдесят шесть. Улица...
Ну, кажется, «пока что» закончилось, да?
— Что значит этот код, Мир? — растрепанная девушка повернула голову к напарнику, и ее очки блеснули.
В этот же самый момент заводной брандашмыг, клацая часовым механизмом, зашел в круг. Наполняющий его эфир заискрился, напитывая магические символы энергией и смыслами, и... Ничего.
Заводная игрушка продолжила свой путь, пока не уткнулась в стену. Мужчина по имени Мир, краем глаза наблюдавший за ее путешествием, вздохнул.
— Код десять шестьдесят шесть означает «необычное происшествие», — пояснил он и, взяв в руки кружку кофе, с каким-то подозрением заглянул в нее. Что-то темное и живое немедленно зашевелилось на дне чашки.
— Необычное?
— В терминологии полиции, а не СКАЗ-служб, конечно. А их необычность нашей не чета.
— Вот уж правда!
Майя широко улыбнулась, полностью проигнорировав свою неудачу с волшебным кругом, и Мир, каким бы бледным, небритым он ни был и сколько бы кофеина (явно недостаточно!) ни текло по его венам, все равно нашел в себе силы улыбнуться в ответ.
— И все равно — что-то эдакое там произошло, — он вовремя спохватился и согнал улыбку с лица, — что, интересно? Адрес, который они назвали, подразумевает, что ни «обрушения здания», ни «схода поезда» там произойти не могло...
— А что могло?
Он постучал пальцами по чашке, будто раздумывая, не попробовать ли все же ее содержимое.
— Падение самолета, например.
На секунду между ударами часов в помещении воцарилась тишина.
— Серьезно? — Майя вытянулась. — А что... Что это за место?
Вместо ответа, Мир поднялся со своего кресла и подхватил пальто, которое до этого висело прямо поверх жутковатого аниматроника в форме зайца с пустыми глазницами, и его стажерка, легкая на подъем и яркая, будто осенний лист на ветру, тут же закружилась в такт его порыву.
— Заповедник, — сказал он, выходя из кабинета.
И стоило им зашагать в сторону лестницы, как табличка с именем Радомира закрылась и исчезла — будто бы где-то у двери все это время было припрятано собственное веко.
Когда они добрались до места, в заповеднике уже появилось несколько оцепленных площадок, на которых, помимо полицейских, переговаривались между собой еще и несколько человек с нашивкой МАК — Межгосударственного авиационного комитета.
Были здесь и журналисты, обсуждавшие, помимо прочего, и частный аэропорт, с которого упавший самолет вылетел вчера утром.
Судя по их словам, он был не из тех, где паркуют самолеты звезды и те, кто может до них дотянуться, нет. Тот аэропорт был другим.
Со взлетно-посадочной полосой, что местами поросла травой, с крышей ангара, вымощенной мечтами о высоте. Большинство из таких были построены во времена, когда над школами и площадями реяли другие флаги, когда люди читали в газетах о космических полетах, а дети носили над сердцами звезды. Давненько это было.
А может, и не было никогда.
Именно у журналистов, несмотря на стойкий запах гари, Майе и Миру легко удалось разнюхать детали произошедшего. По словам единственной свидетельницы (девушки, гулявшей со странно чешуйчатой собакой неподалеку), самолет летел достаточно низко, когда у него вдруг задрался нос, будто он собирался чихнуть. После этого машина завалилась на левый борт и вошла в штопор.
Собирая сплетни и перемещаясь от одного кластера обломков к другому, Майя подумала вдруг, что никогда еще не видела настолько маленького самолета. Крошечная мечта для кого-то, кто любит летать.
— Что с пилотом? — спросил между тем Мир, мельком показывая удостоверения одному из полицейских — курносому и настолько веснушчатому парню, что казалось, будто кто-то случайно просыпал на него коробку гранулированных солнечных лучей. Тот всмотрелся в буквы и печати между корочек с заметным недоумением.
— Что это вообще за служба такая — ГорСКАЗ? — удивленно спросил веснушчатый служитель порядка. — Никогда не слышал.
Мир уже открыл рот, но Майя тут же возникла перед ним, будто живым щитом прикрывая напарника от необходимости объясняться.
— Мы занимаемся контролем за популяциями экзотических животных, — не моргнув глазом соврала она, — у нас есть основания полагать, что пилот контрабандой хотел провезти на территорию другой области... карликового волчьего слепня.
— Слепня? — полицейский приподнял рыжую бровь.
— Ну да. Они в Красной книге, их вообще нельзя вывозить с территории заповедника, потому... Потому что они ядовитые. И агрессивные — особенно если их не подковывать. Очень быстро могут захватить ареал обитания других слепней и... И даже начать соревноваться за контроль над территорией с другими хищниками. С медведями там, например.
— Я думал, слепень — это насекомое.
— Распространенное заблуждение, — Майя с высокомерным видом поправила очки, — многие также думают, что божью коровку можно доить.
На всякий случай солнечный полицейский еще раз осмотрел удостоверение Мира. Потом позвал пару коллег, чтобы они посмотрели его вместе. После — связался с кем-то по рации и, наконец, после всех манипуляций кивнул.
— Труп пилота мы еще не нашли, — сообщил он, — или как там теперь говорят? Пилотки? Пилотессы? Это женщина, короче. Зовут Светлана Яровицкая — местная энтузиастка-авиалюбительница. Это был ее первый полет без инструктора.
— Погодите-погодите! Труп? Думаете, она мертва?
Полицейские переглянулись и почти что синхронно пожали плечами. По лицам их сразу было видно, что сделали они это в основном потому, что не хотели расстраивать Майю, и та, поняв, как обстоят дела, сразу скисла.
Мир только кивнул и, отойдя за границу киперной ленты, уверенно зашагал в сторону от уже потухших, но еще пахнущих дымом обломков самолета, похожих на гору обгоревших костей разбившейся птицы. Майя ринулась за ним.
— Извини, что солгала. Я просто думала, что так быстрее будет, — затараторила она.
— Ага.
— Мы же нечасто с полицией работаем. Так что пока бы они разобрались...
— Угу.
— Я даже не думала, что частные самолеты бывают такими... Обычными. Будто из старых фильмов про приключения. Без всяких там мягких сидений и роскошной белой обивки, как показывают в кино.
— Бывают.
— А куда мы идем?
— К автобусной остановке.
— Что? Погоди, уже? А как же улики? Отпечатки пальцев, поиски черного ящика и разное такое? У кого был мотив? Кого подставили?
— Прежде чем заниматься уликами, нужно понять, наше ли это вообще дело, — вздохнул Мир, не разделяющий ее энтузиазма, и засунул руки в карманы плаща, — давай-ка съездим на аэродром и попытаемся узнать побольше об этой Светлане Яровицкой.
Дорога до аэропорта, который тоже находился на окраине города, но с другой стороны, заняла почти три часа, что на два с половиной часа превышало время, в которое уложился разговор Мира и Майи с его владельцем.
— Я уже беседовал с полицией, — сообщил он, стоило им показаться на пороге его кабинета.
— Мы из другой госслужбы, — бросил Мир, показал удостоверение, и разговор плавно потек, как золото из медового сота.
Так они выяснили, что Светлана была странной девушкой — приехала из какого-то отдаленного села, с родственниками не общалась, новых друзей почти не завела. Никто не знал, были ли у нее друзья, связи, хобби — хоть что-нибудь, кроме работы и этого места, и порой окружающим казалось, будто она не знает и сама.
— И кем она работала? — уточнил Мир.
— Психологом вроде бы. Но я, если честно, понятия не имею, как у нее ладилось с профессиональной точки зрения. Я думаю, работа была не по ней.
— И почему? — Мир приподнял одну из своих обширных бровей.
— Ну знаете, казалось, будто чувства... будто чувства — это не ее сильная сторона. А еще как говорят — все проблемы из детства, правда? По детству Света тоже была не эксперт, конечно.
— Как это «не эксперт по детству»? — Майя, сидевшая на подоконнике, болтавшая ногами и вбивавшая имя Светланы Яровицкой во все соцсети, на секундочку перестала заниматься всем вышеперечисленным.
— Ох, — вздохнул господин начальник аэродрома, — трудно объяснить. Скажем, если разговор заходил о разных детских мелочах, вроде читал ли кто-то в компании Крапивина или Дюма, кем стать хотел, когда вырастет, или играл ли в ножички во дворе, ей каждый раз требовалось подумать. Крепко подумать, ага. Будто вопрос был невероятно сложным.
Ненадолго за окном стало шумно — к посадке готовился другой маленький-маленький самолет, который вблизи, конечно, маленьким совсем не казался. Они помолчали.
— Она пару месяцев назад замуж вышла. Кое-кто из наших и на свадьбе был, — прервал молчание владелец аэродрома, — и со стороны невесты из членов семьи — никого. Не позвала она их, что ли? Но знаете, что в этой истории самое странное?
— Что у нее нет инстаграма?
— Нет. То есть, наверное, для людей вашего возраста это и странно, но... Горючее! Я хотел рассказать про горючее!
Мир чуть подался вперед, и Майя, глядя на этот жест, отложила телефон в сторону. Что-то он нашел такое. За что-то все же уцепился!
— Она была в воздухе очень, очень долго — не только гораздо дольше, чем по протоколу положено, но и больше, чем у... То есть, понимаете, у наших самолетов же совсем маленькие топливные баки! Тот, на котором летала Света, мы выкупили в Южной Африке — его бывший владелец все искал затерянные клады Калахари, очень интересный человек он, конечно. Торговались мы... Неважно! Я просто говорю, что она не сегодня вылетела, а еще вчера и все это время была в воздухе, так что мы... Мы еще ночью ждали, что что-то дурное случится. Когда она отвечать перестала, сразу стало понятно.
На этом разговор закончился.
Когда они снова ехали к заповеднику, солнце уже садилось. Они выбрали передние сиденья — те, что прямо напротив лобового стекла, — и солнце казалось зияющей и сияющей дырой в небе, ведущей в какой-то другой, более светлый мир.
— Значит, это все же наше дело? — спросила Майя, хотя ответ к этому моменту казался уже очевидным.
— Кажется, будто наше, — кивнул Мир, — я попробую объяснить, а ты спрашивай, если что-то не поймешь, хорошо?
— Ладно!
— Ладно... Ладно. Знаешь, что такое негативные карманные измерения?
— Это такие штуки... Они вроде как коралловые рифы, но только для некоторых мистических животных. Мало того что сами живые, но еще и дают место для жизни разным существам внутри себя.
— Вроде того. В прежние времена... Ух, как звучит-то! Да еще буквально полтора века назад это было! Ну и вот, в прежние времена негативные карманные измерения служили укрытием для множества животных, которых сейчас и по имени-то никто не назовет. Но времена меняются, как ты знаешь. Кто-то подстраивается, а другие — уходят. Лисы перебираются на свалки, паучий чертополох, раньше цветший только там, где хаживали дочери царей, теперь распускается вдоль дорог и в заброшенных домах, голубиные бароны больше не ждут, что перед ними преклонят колени путники... Карманные измерения вымирают, а вместе с ними теряются и те, для кого они были домом.
Он помолчал, глядя в сторону солнца в лобовом стекле.
— Ты же знаешь, что некоторые из мистических сущностей, по тем или иным причинам теряя возможность жить своей жизнью, постепенно превращаются в людей. Первое время они, конечно, помнят, кем были раньше, но потом всё больше и больше забывают. Но стремление к тому, что прежде составляло их суть, сохраняется. Я думаю, так было и с той девушкой. Но это нужно проверить.
Когда дорога закончилась и они вышли на той же станции, запах дыма и гари все еще не рассеялся. Киперная лента трепетала на ветру, закат все еще держался над самым уровнем горизонта. Они шли через лес и тихонько переговаривались, и вдруг — Мир исчез. Минуту назад был здесь, а теперь пропал — будто растворился в воздухе. Майя оглянулась, обошла вокруг дерева, с которым он поравнялся прежде, чем это случилось, заметила, как убегает от нее скрещенная тень сосен, хотя других источников света, кроме закатывающего глаза солнца, в лесу не наблюдалось.
Майя всмотрелась в тень, и ей вдруг стало жутковато. Она видела много странных существ и событий — черт подери, она и сама была странной! И все же сейчас, глядя на эту косую и слишком черную, совсем непрозрачную тень, она вдруг подумала о том, как, бывало, дребезжали в ее детской комнате дверцы старого шкафа — будто стонали. А еще о страшилках, которые она брала в школьной библиотеке в средних классах и так и не вернула обратно, и о том, каким же чертовски темным казался ей водосток после того, как она сходила в кинотеатр на «Оно», зачем-то выбрав ночной сеанс.
— Иногда ты не очень хороший наставник, Мир, — пробормотала она и, наступив на темноту, провалилась в мир за миром так, как падают иногда за кровать книжки.
— Я все слышал.
— Но ведь правда! Иногда ты мог бы объяснять чуть понятнее.
— Постараюсь.
Майя еще никогда не была в карманном измерении: из-за вырубки лесов их осталось очень немного и в основном — в Сибири и дальше, глубоко-глубоко в тайге.
Здесь было темно — здесь тени были явью, а явь становилась тенью. Они стояли между черных деревьев, а их призрачные и вместе с тем реальные отражения остались снаружи. Как они отсюда выберутся?
— Мы же вытащим ее отсюда? Светлану?
Мир вздохнул.
— Это было бы не очень честно с нашей стороны, — сказал он, а потом, будто спохватившись, поджал губы, — гляди.
Майя подняла глаза в белое небо с черными звездами — вывернутое наизнанку, похожее на фотонегатив небо карманного измерения — и увидела огромную птицу, одним своим крылом закрывающую Большую Медведицу.
Были у птицы рукава, расшитые хрусталем, была у птицы корона, украшенная слезами. Было у птицы девичье лицо и волосы с цветными прядями, которые, хоть их и заплели теперь в косу с вплетенными в нее оберегами и серебряными колокольчиками, все равно выдавали, что кто-то совсем недавно сделал модное окрашивание в столичном салоне красоты.
— Это алконост, утешающая страдания, — сказал Мир, — одна из многих. В естественных условиях живут в карманных изнаночных мирах вроде этого, а когда не могут...
Он подумал о том, как это, должно быть, было.
Девушка сидела за штурвалом, и ощущение полета — полета, в котором она одна и никто не может удержать ее, — постепенно овладевало ее рассудком. В этом чувстве ликующей радости она, скорее всего, не сразу обратила внимание, как ее человеческое зрение изменилось и все вокруг стало ярким, особенным. И где-то в этом перламутровом небе с отблесками радуги она увидела след, ведущий ее домой, и потянулась за ним всем своим естеством, всем своим волшебством, всею собой.
И пусть для самолета это было невозможно, пусть опустел топливный бак, пока сила, которая и есть ты, тянет тебя домой, пока ты знаешь, куда стремишься, все вокруг: физика и законы реальности, истина, преграды и боль ломающихся человеческих костей — все это такая ерунда, право.
— И все это время ей хотелось снова начать летать? — спросила Майя.
— Думаю, что так.
Мир облокотился о тень дерева, подбирая слова. Он не любил длинные монологи не потому, что сам по себе был угрюм (хотя и это тоже было правдой), нет. Просто они тяжело ему давались.
— Их осталось совсем мало, этих существ. Так что и известно о них с гулькин нос.
— Каламбур! Это же каламбур! Я и не знала, что ты можешь!
— Стараюсь. Но если хочешь, чтобы я лучше пояснял, что происходит, то не перебивай меня, ладно?
Майя — блик солнца на чернильном пятне в этом темном мире — улыбнулась ему в ответ, точно так же, как в кабинете, и он продолжил, засунув руки в карманы и глядя куда-то мимо нее:
— Тут возможны несколько вариантов. Первый — она почувствовала карманное измерение и инстинктивно попыталась попасть туда прямо в самолете. Версия неплохая, но, судя по тому, что нам описывают свидетели, неверная — скорее всего, она обратилась в птицу, еще будучи за штурвалом. Из-за этого самолет и упал.
Мир поднял голову, и на его бледное лицо легла перламутрово-радужная тень от крыла.
— Нос пошел вверх, самолет закачало... Похоже на симптомы перегрузки — все же волшебные птицы весят гораздо больше обычных женщин. Да и штурвал крыльями держать неудобно, не говоря уже о том, что топливо у нее должно было кончиться еще прошлой ночью.
— Но как же она обратилась, если не помнила, кто она? Разве не получается, что ей сначала нужно было попасть в карманное измерение, а уже потом вспомнить, кем она была?
— Думаю...
Мир не знал, как высказать то, что чувствовал, — это был не его жанр. Пестрые тени черного мира струились у его ног, слова разбегались, стоило ему пролить на них немного света.
— Думаю, это не волшебство возвращает нас домой, а мы сами. Вот и все, — наконец сказал он, а потом добавил: — Дело закрыто.
И они пошли домой, чтобы завтра вновь встретиться в забитом чарующими магическими диковинками кабинете.
Потому что в дни, когда ни одна вагонная темнота не высовывает своих щупалец дальше, чем это позволено московским метрополитеном, оперативники службы контроля сущностей ГорСКАЗа все равно приходят на работу. Они пьют чай и читают книги, играют в карты и варят зелья, а еще вспоминают, вспоминают, вспоминают... Им, право слово, всегда есть что вспомнить.
И пока Майя, склонившись над заполнением титульного листа практики, сосредоточенно грызет ногти, Мир тем и занят, что с пипидастром проходится по своей коллекции диковинок, смахивая пыль и с рук автоматонов, переплетающихся пальцами, и с банки с залитой формалином феей с маленьким аквалангом, и с астролябии, звезды и планеты на которой явно не соответствуют привычному порядку.
Пока шуршит рация, пока раскачивается из стороны в сторону маятник в напольных часах, обходит он свои владения, минуя одну-единственную полку, на которой стоит одна-единственная рамка с фотографией — на первый взгляд совершенно обычной. Мир вообще не помнит, почему до сих пор хранит ее и зачем притащил ее на работу, но что-то в ней есть такое...
Такое, что, глядя на нее, он чувствует, что вернулся домой.
Комментировать
Подробнее https://reactor...