Ни коим образом не посягаю на лавры Дианы, но текст мне зашел.
Жил-был Владимир Ильич Ульянов, он же Ленин. Родился в 1870 году в Симбирске, в приличной, образованной семье. С детства был не то чтобы буйный — просто, если видел хрень и тупость, сразу заводился: «Исправим, блядь!» — и шел решать вопрос.
В 17 лет грянул гром: старшего брата Сашу повесили за попытку хлопнуть царя. Дом в черном, мать седая, а Володя глядит в окно и скрипит зубами: «Ну все, ребята, играем по‑крупному. Раз вы так, я вам устрою научный социализм без смс и регистрации».
Поступил в Казанский университет, но недолго музыка играла — за участие в студенческих движухах его выперли. «Да и хрен с вами, — сказал он. — Книги умнее ваших лекций». Сдал экстерном на юриста, обложился Марксом, Энгельсом, как кирпичами, и начал собирать кружки. В Питере сколотил «Союз борьбы» и пошел по классике: подполье, типографии, арест, каталажка, Сибирь. В ссылке женился на Крупской — она тоже была из тех, кто «дело, а не блеск». Ловил рыбу, писал «что делать с этой буржуазной хренью», ругался на перо, которое мажет, и планировал, как всех построить.
Освободился — и в загранку: Мюнхены-Лондоны-Женевы. Газеты, съезды, бесконечные драки на тему «кто главный марксист в комнате». На съезде 1903 года хлопнул дверью и сказал: «Ладно, я с большевиками». «Почему “большевики”, если вас меньше?» — ехидничали. «Зато мы, суки, громче», — улыбнулся Ильич, подтягивая кепку.
1905 год — первая серия без титров. Бардак, баррикады, советы, кровь и расстройство. «Репетиция, — решает Ленин. — Генеральная потом». Снова подполье, явки, пароли, шифры, чемоданы с нелегалкой. Псевдонимов как у вора в законе, но «Ленин» прилип крепко.
1917-й застал его в Швейцарии. В России — февраль, царя унесло ветром истории. Ильич швыряет в окно снег: «Везите меня в Питер, срочно!» «Через Германию?» — ужасаются товарищи. «Через хоть ад, — отрезал он. — Я туда — чтобы оттуда». Запечатанный вагон, марш-бросок, Финляндский вокзал. «Товарищи, — объявляет Ильич, смахивая дорожную пыль, — никакого “потерпим”. Вся власть — советам, мир — немедленно, земля — крестьянам, банки — к чертовой матери в одни руки». Его тут же объявили немецким шпионом. «Вы еще скажите, что я король Англии, — хмыкнул он. — Делом займемся, а?»
Осенью — финал сезона. «Временное» временило, фронт трещал, внизу кипело. Ленин натянул парик, спрятал бороду, проверил бумаги и прошипел: «Пора». Ночью двинули. Зимний взяли не по книжке, а по нервам: шум, беготня, караулы в ахуе, матросы в сапогах и пыль на занавесах. «Готово, — сказал Ильич, садясь на стул, — теперь декреты». И понеслось: о мире, о земле, о восьми часах, о том, чтобы всем — по делу, а не по чину.
Брестский мир был как валерьянка с керосином. «Отдаем много», — шептались. «Чтобы выжить, — рявкнул Ленин. — И потом вернем». Гражданская развернулась, как адский вентилятор. Белые, зеленые, интервенты, голод, холод, телеграммы днем и ночью. «Государство и революция» — на стол; ГОЭЛРО — в люди: «Накроем темноту электричеством, чтоб никто не путал лампочку с царизмом». ЧК дышит в затылок всем, кто шарит за саботаж. «Сурово?» — спрашивают. «Война, мать вашу, — отвечает Ильич. — А не воскресная школа».
В 1918-м его пытались завалить. Пули вошли, Ильич присел, побледнел, но отмахнулся: «Не дождетесь. Мне еще пятилетку обещаний выполнять». Переехали в Москву, засел в Кремле — бумаги, заседания, вечные споры с теми, кто «всех душить» или «всех отпустить». Он сощурился: «И тех, и других — к делу. НЭП — чтоб торговля шевельнулась, а не жопой по лавке».
В 1922-м ударил первый звонок — инсульт. «Ничего, — пишет на бумажке, — продолжайте». В 1923-м — второй. «Сталин груб», — диктует в «Письме к съезду». «Пусть будет помягче, а то нахлобучит всех раньше плана». Пытается еще править формулировки, но голова как набат, рука не слушается. Сидит, глядит на карты, на лампу, на кипу докладов. «Времени мало, — бурчит. — Дел — херово туча».
В 1924-м все. Городки переименовываются, слезы, транспаранты. Партия решает сделать из Ильича архитектурную опцию. «Мавзолей?» — ахают. «Ну охренеть теперь, — сказала бы его тень. — Я вообще-то просил по‑людски, по‑домашнему». Но страна хочет иконостас из гранита — получает. Он лежит, а над ним ходят, спорят, строят, ссорятся, клянутся и забывают, что он предупреждал: «Смотрите за аппаратом, а то аппарат посмотрит за вами».
Про Ильича говорят разное: строгий, дерзкий, упрямый, жесткий. Все правда. Он был не про уют — про трос и лебедку, чтобы выдернуть историю из болота. И если бы его спросили, чем он, блядь, занимался всю жизнь, он бы, наверно, хмыкнул: «Подчищал ошибочки с дореволюционных времен. Где‑то перестарался, где‑то не додал. Но главное — толкнул. Дальше сами, товарищи. Без соплей».
Подробнее https://www.yaplakal.com...
История дедушки Ленина
2025-09-01 17:36:08