Поскольку авторы канала оба — профессиональные переводчики, то и разговор о фильме велся у нас в соответствующем ключе. Мы прибегли к метафоре непереводимости. В случае с сюжетом фильма — это непереводимость смыслов, сопутствующих жизни одного из героев, на язык жизни другого. И наоборот.
Здесь можно послушать обсуждение после просмотра, которое происходило на Ленфильме: https://cloud.mail.ru/public/Fwb5/ofeVkS8VH
Главный сюжет фильма — некая судьбоносная встреча двух людей. Судьбоносная она не в смысле крутого жизненного поворота и каких-то перипетий, а в том плане, что она высвечивает для каждого из них его судьбу. Как мы знаем на примере античной трагедии, тема судьбы в рассказе предполагает два аспекта: аспект предзнаменования и аспект узнавания. Фильм, стало быть, посвящен второму, катартическому аспекту. В фильме много интересных диалогов, поэтических цитат, темных загадочных фраз. Всего того, в чем, по идее, можно было бы обнаружить некие оракулы, раз уж разговор о судьбе... Один из второстепенных персонажей в фильме буквально выступает в роли эдакой полубезумной пифии, выдавая раз в день строго в одно и то же время некую загадочную сентенцию... И тем не менее язык и текст в сюжете фильма как раз не являются для обоих главных героев камнем преткновения. Они обнаруживают непереводимость всего того, что лежит по ту сторону слов. "Неконвертируемость" вещей. Всего того, что составляет неповторимый антураж их жизни. Невозможность заимствовать, воспроизвести в своей жизни какой-то элемент жизни другого. Что-то существенно поменять. Чем-то обменяться. Ибо вещи "обманчиво кротки" (prends garde a la douceur des choses — еще одна загадочная поэтическая строка, цитируемая в фильме). Отношение к вещам не может быть инструментальным, они не просто предметы, но составляют часть чьей-то судьбы. Для самого человека здесь угроза в том, чтобы опредметиться, окаменеть и окончательно врасти во что-то, составляющее его жизненный удел. С восхищением и интересом герои обозревают антураж жизни другого, примеряя ее и примеряясь к ней как к тому, что для каждого из них носит полностью потусторонний характер.
Схематично фильм можно расположить между двумя полюсами: "Мои ночи прекраснее ваших дней" Жулавского, в котором герои живут на границе распадающегося языка, любой разговор у них — это всегда или поэтическое откровение или прорицание. И российским фильмом "Кукушка" (2002) — где комичным образом для героев вообще не встает проблема непереводимости, при том что все говорят буквально на разных языках (финском, саамском и русском) и совсем не понимают друг друга, однако это не становится для них препятствием в общении, ибо для них нет никакой непереводимости и проблемы пределов языка.
В этом же фильме строго наоборот — два немолодых джентльмена понимают друг друга с полуслова, улавливают все недомолвки, намеки, поэтические аллюзии — все схватывается сходу, им не нужны никакие пояснения друг от друга. Они друг для друга идеальные vis-a-vis. Но вот по ту сторону слов — у них буквально не остается никаких совпадений. Их умозрительный интерес связан с разницей их жизненных маршрутов, которая становится для каждого откровением о собственной жизни, как обретшей завершенные контуры, размышлением о судьбе в целокупности ее аспектов: и как случая, и как рока, и как провидения.
Разговору о судьбе вовсе не обязательно быть чем-то мифопоэтическим, неким патетическим злоупотреблением, он может иметь вполне содержательный характер, если видеть в требовании возвыситься до судьбы момент обретения человеком смысла бытия и подлинной свободы, в избавлении от химеры новоевропейского субъекта как носителя каких угодно желаний. Поиск ответа на вопрос: чего же мы поистине хотим? — снимается задачей, как выражался Шпенглер, физиогномического такта — I'm looking for the face I had before the world was made / Yeats
...
Непереводимость — как модуляция индивидуальной судьбы. Монады не имеют окон, — говорит Лейбниц, чью философию можно было бы назвать философией радикального аутизма... Все монады (духовные атомы мироздания) так или иначе выражают друг друга, но мы не можем (никто не может) взглянуть на мир глазами другого. Лейбниц — один из тех (наряду с Гете, философами жизни, а также Юнгером, Беньямином...), кто привносит в новоевропейскую рациональность элемент "магического реализма", знаменует возврат к субстанциальным формам, к эйдетически усматриваемому, казалось бы, уже раз навсегда в расколдованном мире... На языке философского рационализма он говорит о монадах, о субстанциальных формах, о неосознанных восприятиях и предустановленной гармонии. Но по сути это не что иное, как способ вернуть мышлению тему судьбы, в которой свобода и случайность, провиденциальный и слепой фатум уже не противопоставляются друг другу, а оказываются сложном единстве. Тема судьбы — это способ преодолеть односторонности картезианского механицизма с его безликим ego cogitans в пользу
Гераклитовской формулы: этос человека — его даймон.
Подробнее https://leventsouffle.livejournal.com/14270.htm...